Небольшой сквер, которым оканчивается одна из старейших улиц города, был окутан серым утренним спокойствием. Ветви клёнов, преимущественно растущих здесь, лениво недвижимы и лишь изредка вздрагивают под весом садящихся и срывающихся с них птиц. Набирающее сил солнце медленно скользит к зениту, зажатое для ищущих его взглядом утренних прохожих среди величавых зданий, надменно теснящих сквер своей высотой. Воробьи, играя, то и дело перепрыгивают с лавки на лавку, которые окольцовывают маленький пруд по центру и тянутся вдоль аллеи к выходу из сквера. Слабый ночной дождь, заботливо омывший лавки и освеживший цветы, превратился к утру в небольшие лужицы на дорожках.Напротив сквера, словно дозорный форпост на пути к заливу и верфям, расположился особняк портовой таможни. Горделиво возвышаясь над деревьями сквера, он всё же кажется шаткой лачугой в сравнении с многоэтажными домами, вытесняющими его с востока и юга к океану. И лишь античные герои, навсегда застывшие в скульптурах по бокам парадной лестницы особняка, слепыми глазницами бесстрашно всматриваются вдаль длинной старой улицы, которая словно река, принесла течением эти небоскрёбы к океану и бросила их у дельты, обессилив от такой ноши.
Уличное движение становилось всё оживлённее, и автомобили, оглашая воздух режущим скрежетом тормозов и визгом клаксонов, лихо старались опередить конные двуколки и повозки, огибающие перекресток возле сквера. Стайки голубей, напуганные неожиданными выкриками клаксонов, каждый раз вздымались вверх и лениво возвращались на обворкованные места. Как вдруг один голубь, словно пресытившись такими однообразными повторами, неистово захлопал крыльями и начал подниматься всё выше и выше, оставляя позади себя и сквер, и таможенный особняк с застывшими фигурами на мраморной лестнице. Набирая высоту, голубь стремительно выскальзывал из крепких объятий обступивших сквер многоэтажек, направляясь к центру города.
Вид, открывающийся из-под крыла птицы, начал постепенно меняться. Небоскрёбы уступили место многоквартирным домам, которые хаотично нагромоздились вдоль длинных улиц, нарезающих центр города аккуратными лоскутами. Кажется, что это не улицы вовсе, а длинные просеки в каменном лесу. Скользя над домами, голубь становился свидетелем зарождения в них утренней жизни. В закрытых и невидимых с улицы дворах женщины вывешивали свежевыстиранное бельё на верёвки, протянутые между окнами соседних домов. Тут и там мужчины, потягиваясь и поправляя подтяжки, выходили на железные балконы, образованные пожарными лестницами и бросали хмурые взгляды на небо - пошлёт ли оно им сегодня удачный день? Хлопали двери парадных, выпуская из своего чрева беззаботных и сонных детей, сосредоточенно несущих школьные ранцы. Чуть поодаль уличные торговцы выгружали из телег на тротуар ящики с овощами и фруктами, и, обхватив покрепче, натужно перетаскивали их к деревянным прилавкам, возле которых другие уже вывешивали однотипную одежду на самодельные плечики.
Голубь, некоторое время летящий над домами, опять вздымается вверх, поворачивая головой из стороны в сторону, окидывая взглядом кварталы, сменяющие друг друга. Взмах крыла - и пропали многоквартирные громады домов. Ещё взмах - и город опять начинает преображаться, вытягиваясь вверх, словно желая дотянуться до голубя остроконусными шпилями крыш. Равнины домов уступили место горным кряжам небоскрёбов. Особенно высокие каменные пики, будто заснеженные горные вершины, величественно довлеют над центром города, окутанные рваными остатками утреннего тумана.
Утро набирает силу и на улицах становится всё оживлённее. Быстрый людской поток, в котором чёрные с серым пятна котелков и сюртуков теснят редкие пятнышки ослепительно ярких дамских платьев, свободно течёт по тротуарам, сужаясь возле горлышка входа в станцию надземного метрополитена. На птицу, этого обычного серого голубя с чёрными отметинами на голове, прохожие вряд ли обратят внимание - слишком уж они увлечены своими мыслями. Кто-то думает о предстоящей женитьбе, представляя, как каждый день будет приходить домой, принося жене цветы. Вот кто-то рассеяно бредёт, подталкиваемый со всех сторон прохожими, - расстроен предстоящим увольнением(директор узнал о его махинациях с бухгалтерскими книгами). А вот здесь кто-то очень торопится - сегодня первый день на работе в магазине ювелирных изделий - только бы не опоздать! Голубь, словно невидимка, скользит высоко над ними, никем незамеченный. Вдруг в одном из многоэтажных домов, сжимающих шумную улицу в каменных тисках, блеснуло открывающееся окно. Молодой мужчина, улыбнувшись пролетевшей мимо птице, облокачивается на подоконник и вытягивает шею силясь разглядеть поток людей далеко внизу. Он внимательно и восторженно впитывает глазами открывшийся вид из окна так, словно видит его впервые, словно это потрясающей красоты и чёткости фотография, которую он только что повесил на стену и теперь рассматривает. Фотография, в мир которой можно легко попасть, достаточно открыть рамку, словно створки окна. Мог ли я сделать так? Нет, но очень хотел.
Мы поженились в октябре, и к нашему новобрачному счастью погода была по-осеннему хорошей. Пятна жёлто-красных листьев украшают память о тех днях, заполняя свадебные фотографии яркими мозаичными узорами. Очнувшись от празднования, мы оказались в квартире тёти моего отца, стандартной трёхкомнатной, расположенной в угрюмом районе одинаковых многоэтажек. Перешагнув её порог, мы преступали порог новой для нас жизни, наполненной испытаниями и борьбой с собой ради умения понимать друг друга. Ведь любовь - это испытание, вечный экзамен, растянувшийся на всю жизнь. Умеешь ли ты слушать, умеешь ли ты замечать, умеешь ли радоваться. Умеешь ли слушать, когда она рассказывает о прошедшем дне на работе, или о своей первой школьной любви, умеешь ли замечать, с какой добротой она обращается к детям наших друзей и как искрятся её глаза, когда она вспоминает что-то забавное, развлекая гостей. Умеешь ли радоваться, когда она вдруг возьмёт с полки книгу, которую ты давно ей советовал. Присутствуешь ли ты в своих чувствах сейчас, или ты поглощён чем-то далеким. Способен ли ты распознать этот дзен любви и откинуть лишнюю шелуху, понимая, что в сути своей небольшой пёстрый букет простых цветов, который ты принесёшь домой без видимого, навязанного повода, будет во много раз ценнее, чем букет липкопахнущих роз на день рождения. В те осенние дни я начинал это понимать, я начинал учиться.
Потемневшими фотообоями, перекошенными дверцами и пересохшей входной дверью, однажды слетевшей с петель, квартира говорила нам - вы не дома. Она ненавязчиво подчёркивала это каждый раз, когда взгляд натыкался на фотографии моих родственников, троюродных сестёр и братьев, улыбающихся мне из рамочек фотографий. Конечно же, мы были очень благодарны моей родственнице за возможность так быстро по-настоящему почувствовать друг друга, не прикрываясь тёщами и свекровями. Тем не менее, нас естественно тянуло к уюту куда большему, чем расставленные нами на полках книги поверх хозяйских, и одежде, теснящейся в шкафах среди чужих коробок и скатертей. Так же добавляло скрытого неудовольствия удалённость от центра города, который притягивал магнитом к своим алтарям социализации – продымленными, но уютными ресторанчиками, джазовыми фестивалями и книжными магазинами. Спеша успеть на последний автобус, мы торопливо прогуливались по центральным аллеям, подстёгиваемые холодными мартовскими ветрами, и, стиснутые среди сонных жителей многоэтажных бетонных деревень, возвращались домой.
Весной, когда манящий призыв Сирен из центра города становился всё отчетливее и когда каждая улочка, окаймлённая старыми, непохожими друг на друга домами, начинала притягивать к себе, нам становилось всё труднее покидать этот оживающий от зимнего сна параллельный мир. Мир обветренных временем домов и неровных мостовых, облепленных стёртой брусчаткой. Мир тёмных и неухоженных парадных, и пузатых балконов. Помню, как посмотрев «Амели», я предложил прогуляться по тем улицам города, дома которых сохранили безмятежность и изящество европейской провинции, для того, чтобы вдохнуть образ Парижа Жана-Пьера Жёне в улочки и дворы моего города и продлить, таким образом, впечатление от фильма.
Мельком заглядывая в окна первых этажей, выхватывая взглядами неухоженные кухоньки с некрасивыми покосившимися шкафчиками и серыми от пыли занавесками или же заставленные угловатой мебелью и завешанные коврами гостиные, мы всё сильнее хотели окунуться, раствориться в этой атмосфере. Чтоб вот так запросто, возвращаясь вечером с прогулки можно было заглянуть в окно чей-то кухни и представить, как хозяин только что отлучился, оставив на плите кипятиться чайник для вечернего чаепития возле бормочущего телевизора. Чтобы нагулявшись вдоволь, можно было пройтись напоследок по опустевшим улицам, окутанных мягким светом фонарей и, свернув под арку и пройдя тёмный двор-колодец, очутиться дома.
Чем больше чувствовалась весна, тем сильнее начинал благоухать город, и тем сильнее каждый день нам хотелось задержаться в нём. Возвращаясь домой, мы старались сохранить, согреть только что утерянную атмосферу. Словно меломаны, каждый раз включающие в плеере песни, услышанные на концерте любимой группы, чтобы опять вернуться в переполненный эмоциональными зарядами концертный зал.
Чтобы продлить наше свидание с городом, мы решили переехать в центр, подыскав подходящую квартиру для аренды.
Две пары медленно прогуливаются вдоль улицы, причём увлеченно беседуют лишь двое, мужчина и женщина, а их спутники лишь вслушиваются в разговор, иногда кивая и неопределённо поддакивая. В основном, внимание компании сконцентрировано на женщине, которая старается произвести впечатление, умеренно жестикулируя и смущенно улыбаясь, обращаясь к паре, идущей рядом. Вернее даже не к паре, а лишь главным образом к мужчине, способном оценить её привлекательность и интеллект. На женщине обычные джинсы и тёмный пиджак, однако, её женственность довольно просто подчёркивают присобранные по бокам волосы и рубашка, застёгнутая на все пуговки до горла, а также туфли на небольшом каблуке. Затемнённые круглые очки отчасти поглощают задорные искры, сыплющиеся из улыбающихся глаз, а неосознанное желание выглядеть при этом уверенней заставляет женщину часто отводить правой рукой фалду пиджака, подбочениваясь.
Собеседник же, напротив, кажется немного смущён её вниманием и в его движениях заметна некоторая напряжённость, но отнюдь не неуверенность. Он слушает женщину немного рассеяно, даже несколько отстранённо, время от времени демонстративно поворачиваясь к своей девушке. На нём тоже очки, но без затемнения. Подвижные брови, парящие над дугами очков, придают его лицу несколько детское, комическое выражение. Словно вдруг постаревший мальчишка. Именно так мог бы выглядел Холден Колфилд в середине 70-х. Его невысокий рост и щуплость усиливает это впечатление. Внезапно на улицу въезжает большой мусоросборщик, временно отвлекая на себя внимание беседующих интеллектуалов. Машина регулярно притормаживает, и мусорщики соскакивают с подножек за следующей порцией чёрных мешков, сложенных вдоль тротуара. Если вглядеться внимательней, то поверх улицы можно заметить туманные силуэты современных дозорных башен - небоскрёбов, охраняющих горизонт. Беседующие пары вдруг останавливаются. Лицо невысокого мужчины в очках и всклокоченной шевелюрой кажется очень знакомым. Оу, ведь это же…
Гуляя, мы подмечали дома, в которых хотелось поселиться. Тогда мне казалось, что в них наверняка сдают квартиры и подходящая быстро найдётся. Особенно я выделял несколько домов. Первый напоминал мне викторианский кондоминиум. Состоящий из нескольких повторяющихся сегментов-подъездов, он гармонично бы вписался в Лондонский пейзаж, оказав честь Оксфорд-стрит. Небольшие балконы, окованные красивыми прутьями, нависали над одной из старейших улиц города. На первом этаже – книжный магазин и ювелирная лавка, с довольно неприглядной мастерской. И вот мы, словно персонажи книг Диккенса, просыпаемся в одной из квартир этого дома, завариваем кофе и рассеяно наблюдаем сквозь облепившие балконные решётки цветы за спешащими внизу пешеходами. Второй дом находился дальше, за драматическим театром. В нём меня особенно привлекала красивая угловая башенка с флюгером-петушком на конусообразной крыше. Вечером в окнах этой башенки при зажжённом свете можно было разглядеть какие-то шкафчики, полочки и цветы на подоконниках. Ещё раньше, недолго работая в популярном кафе на странной должности «арт-директора» (рисуя на компьютере афиши и записывая фоновую музыку для барменов), я исследовал такие старые дома, рассматривал их, заходил в подъезды, не спеша поднимался по стёртым лестницам, прислушивался к звукам, доносящимся с улиц. Внимательно и вежливо я ждал, когда дом со мной заговорит и покажет то, что скрыто от наших спешащих глаз, когда мы всего лишь хотим быстро найти нужную нам квартиру и нырнуть в гостеприимно раскрытую хозяином дверь. Как вдруг я начинал видеть то, что раньше не замечал. К примеру, наполовину разбитую ногами входящих в подъезд плиту с именем прежнего владельца дома. Либо красивую лепнину, украшающую потолки и грубо залепленную слоями коммунальных ремонтов. Так что, проходя мимо какого-нибудь дома, я испытывал к нему дружеские чувства, словно он разделил со мной свою тайну.
Сначала мы стали спрашивать знакомых, но это не дало результата. Мы даже хотели развесить объявления о съёме на подъездах понравившихся нам домов, но лень и страх быть уличёнными в этом занятии жильцами подтолкнул нас к поиску среди интернет-объявлений. Первое, с чем мы столкнулись – чрезвычайно скупое предложение в центральной части города. Несколько квартир, размноженные с разными контактными телефонами агентов по недвижимости. Слегка разочарованные, мы стали назначать встречи. Бывало, что от одного осмотра мы тут же неслись к другому, но хороших предложений нам так и не попадалось. Правда среди всей этой череды мелькнула квартира возле Кафедрального собора, но она была в столь заброшенном состоянии, что мы, вселившись, ощутили бы себя Робертом Рэдфордом и Джейн Фондой из фильма «Босиком по парку».
Мы начали отчаиваться. Романтический задор в поиске подходящей квартиры улетучивался, словно пузырьки в бокале шампанского. Мы снижали планку критериев, да что там, она летела вниз, но всё же, в какой-то момент, мы успели её поймать и не дать разбиться о землю обыденности – подходящая квартира была найдена, в наших бокалах вместо игристого шампанского всё ещё оставалось вино!
Расположенная на втором этаже дома, недостаточно старого для того, чтобы обладать своей уникальной историей, но и не настолько современного, как одинаковые бездушные многоэтажки, квартира была недалеко от железнодорожного вокзала и сразу нам понравилась. Тогда, при первом осмотре, она приветствовала нас светом, исходящим, как позже выяснилось, из наших сердец – окна выходят на север и такого света мы в ней больше не видели. Хозяин показывал нам комнаты, изнемогающие от хаотично наставленной старой мебели: дивана, двух кроватей, стульев, шкафов и множества разнообразных кресел - так квартиру можно сдавать дороже, указав, что она меблирована. Тем не менее, этот мебельный коллапс, которых легко подошёл бы большинству провинциальных студентов, нас не отпугнул. Мы, сбросив в сторону пыльное мебельное покрывало, смогли рассмотреть уютную квартиру с аккуратной кухней и отремонтированной ванной комнатой. Ремонт, кстати, был во всей квартире, но он будто запоздал лет на сорок. Тщательно выбеленные потолки облокачивались на украшенные узорчатыми обоями стены, и лишь только новая система отопления с белевшими под окнами радиаторами разрушала иллюзию квартиры-музея ушедшей эпохи, заботливо сохранённой восьмидесятилетним хозяином.
Договорившись о цене аренды и уладив детали нашего проживания, а также избавившись от лишней мебели (она была аккуратно разобрана и закрыта в отдельной комнате, куда у нас не было ходу), мы получили ключ от входной двери, инструкцию по эксплуатации системы отопления и трогательное письмо с рекомендациями по оплате коммунальных платежей и пожеланиями семейного уюта и любви, оставленное на кухонном столе. Что ж, хозяин уехал к родственникам на восток, предоставив нам возможность безнадзорно обустраиваться, и право постепенно начать считать эту квартиру своим домом.
Переехав в мае, мы будто застали лето врасплох. Словно поклонники театрального актёра пробрались к нему в гримёрную комнату и подсматривают из-за ширмы за тем, как он наносит грим, так и мы наблюдали за тем, как поздняя, столь любимая мною, весна стремительно меняет краски окружающего мира. Серо-чёрные тона уступали энергии солнца, костлявые скелеты деревьев обрастали пучками новорождённых зелёных мышц. Звуки незаметной жизни становились всё громче, наполняясь уже забытым шумом листвы, противящейся ветру, пением маленьких птичьих менестрелей и воркованием надутых голубей. И особенное наслаждение можно было получить, выйдя на наш балкон и словно из театральной ложи наблюдать за происходящим вокруг торжеством жизни.
Балкон был нестандартных размеров, выступая вперёд над основанием сантиметров на тридцать – достаточно широкий, чтобы вместить раскладной деревянный шезлонг, который я вынес туда, предвкушая приятные часы летнего чтения. Поскольку балкон был застеклён, я не переживал о дожде или другой непогоде, оставляя там недочитанную книгу или журнал.
В начале лета, спустя несколько дней после переезда, я взялся за объёмный труд американского журналиста и писателя Уильяма Ширера о истории Второй мировой войны. Утром в выходной я устраивался в шезлонге, и, подливая в кружку чай из чайничка, брался за чтение. Собственно, чай я пил не столько ради естественной любви к нему, сколько чтоб обмануть сон, идущий за мной по пятам от самой кровати и часто с силой начинающий давить на макушку, толкая к себе в объятия, после нескольких прочитанных страниц. Бывало, чай не очень-то помогал и жена, заглядывая ко мне после пробуждения, заставала меня отнюдь не за книгой. Но чаще, победив сонливость, я возвращался к прочитанному несколько раз подряд абзацу, сквозь который ещё недавно пробирался словно сквозь утренний туман в полях, и продолжал сопереживать храбрым и брошенным полякам в канун нападения на Польшу.
Скованные значительно меньшими условностями, чем раньше, мы стали обустраиваться. Книги полноценно запестрели на полках, одежда поселилась в шкафу, а старая, квартирная мебель обрела свежий, аккуратный вид. Соединив в себе вещи из разных семей, обстановка стала приближаться к той, которую рисовало воображение, когда мы поодиночке представляли будущий дом многие годы назад. Запоминая интерьеры посещённых квартир, увиденных в журналах или кинофильмах, сейчас мы пытались реализовать это хоть отчасти. Однако голые стены навевали на меня скуку. Я жил в окружении фотографий, репродукций картин, фотопортретов писателей и актёров. А здесь пустые стены иронично подмигивали цветами с обоев. К нам не прикасайся, ведь ты здесь гость. Даже не смей мечтать о том, чтобы протыкать нашу чистую бумажную кожу гвоздями для рамок. Ты расставляешь свою мебель и разные статуэтки, вешаешь шторы, но в любой момент мы сможем сбросить всё это, словно детские кубики с покрывала, и от тебя и следа здесь не останется. За стены тебе не зацепиться. Конечно же, такую самоуверенность стен подкреплял запрет что-либо вешать на них хозяином квартиры.
И это ощущение чуждости возникало у меня каждый раз, когда мы возвращались домой, утром делали зарядку или же вечером слушали музыку. И я понимал, что в стремлении приблизить сейчас квартиру к той, желаемой, что фантомом представлялась нам, упрёмся в стены естественных запретов настоящего её владельца. Именно поэтому я никак не мог ощутить здесь свой полноценный дом.
И всё же я взбунтовался. Конечно же, я не стал нарушать правил, уважая желание хозяина нашей квартиры сохранить её нетронутой для последующих семей, стремящихся быть ближе к автобусной остановке и к школе, в которую, возможно, будет ходить их ребёнок. Так вот, решившись, я купил большую фото-рамку и, распечатав одну из фотографий Нью-Йорка 20-х годов, повесил её на гвоздики, удивительно легко вошедшие под натиском молотка в стену над диваном. Ещё недавно дразнившая своей неприступностью, одна из стен оказалась гипсовой! Теперь комната изменилась - деревянная рамка, ограничивающая тонкими планками вид на чёрно-белые небоскрёбы Нижнего Манхеттена, украсила стену.
Я наслаждался фотографией каждый раз, когда заходил в комнату. Делая утреннюю гимнастику, останавливался, подходил к ней и рассматривал улицы, водонапорные башни, установленные практически на каждой крыше, маленькие грузовички, застывшие при незавершённом повороте на дороге и гордые силуэты правильных рукотворных скал, устремившихся ввысь и ставших символом непомерного человеческого тщеславия, превзошедшее то, которое подталкивало возводить Вавилонскую башню. Я показывал фотографию гостям, словно демонстрируя удачный вид из окна. Да это было, собственно, окно, в котором я мог разглядывать далёкий мир, приближая его, минуя тысячи километров. Но это окно я был не в силах открыть – фотография, пусть и достаточно детальная, останется фотографией, и я не обладаю той естественной свободой птицы, способной легко пролететь над улицами Нью-Йорка.
Но даже если бы это была наша квартира, в которую мы бы привнесли столько комфорта, сколько позволило воображение и средства, стала бы она нашим домом? Всё больше я убеждался в обратном. Можно изменить, адаптировать это место, но станешь ли ты жить там, либо будешь просто проводить время после работы? Наведя порядок в собственном доме, со временем захочешь чистоты в подъезде, во дворе, на улице, в головах и помыслах прохожих. Тогда начнёшь замечать, что в старых домах с красивыми лестницами и вытертыми перилами живут часто отъявленные неудачники, отмеряющие оставшееся им время каждой выпитой бутылкой дешёвого алкоголя. Да и сами эти старые дома рассыпаются под тяжестью человеческого безразличия. И не всегда сможешь отгородиться наушниками аудио-плеера от пустого разговора сидящих рядом в автобусе всезнающих дам. Ныряя в теплоту своего так бережно отгороженного тяжёлой железной дверью дома, всё равно приносишь окружающий мир с собой, счищая его частички с подошвы ботинок, выплёскивая его за вечерним чаем из себя, вспоминая проведённый на работе день.
И пусть у нас нет крыльев, чтоб так свободно взлетёть и оставить позади наскучившие грязные гнёзда, но у нас есть сила, внутренняя сила добиваться желаемого, освещаемая светом таких вот самодельных окон, которые мы проделываем в стенах однообразия и невежества, скуки и снобизма, смеющегося над нами, словно неприкасаемые стены в арендованной квартире. И сила эта, питающаяся энергией таких маленьких поступков, как два вбитых для рамки гвоздя, приведёт нас в ту самую комнату, окно в которой мы сможем открыть с лёгкостью и, подавшись вперёд, вдохнуть полной грудью воздух новых возможностей.
Комментариев нет:
Отправить комментарий